Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

либо Норвегия, но последняя входила в державу Синезубого и по данным саг, и по надписи на руническом камне из Еллинга, синхронной (между 980 и 986 гг.) описываемым событиям: «…Я, Харальд, завоевал всю Данию и всю Норвегию и обратил всех датчан в христианство». Покрытое резьбой в еллинг-стиле костяное изделие из Седнева (Сновска) является, вероятно, частью обломанного остроконечника — детали скандинаво-дружинного быта (Шинаков, 1995а. Табл. XLVIII: 17). И наконец, стандартные, хотя и единичные и широко разбросанные медальоны из плохого серебра — женские привески с изображениями кусающего свой хвост (или, по крайней мере, с развернутой назад головой) животного, напоминающего дракона. Они встречены в Гнёздово вместе с другими скандинавскими «геральдическими» бляшками (ворон-орел, маскароны Одина (?), а также «плетения из грызущихся животных» и т. д. в кладе 1868 г., включавшем разноэтничные по происхождению вещи (по монетам — вторая половина и конец X в.). Кроме Гнёздово, они найдены в радимичских курганах русско-радимичского этнокультурного пограничья начала XI в. (Ляличи, Митьковка, Саркел, Гочево (Шинаков, 1982), в Белгородке — Николаевке на Пселе, возможно, на Свапе, притоке Сейма (Студзенец-Голубовка); судя по описанию автора, «медальоны с тератологическим орнаментом» находились в захоронении на горизонте с типично радимичским инвентарем (Сперанский, 1894. С. 264)). Они найдены также во Владимирской области (пять курганных групп), Ярославской (одна), Ленинградской (две группы) и Смоленской (три группы, не считая Гнёздово) областях (Успенская, 1967. С. 126). Во «владимирских» курганах и у с. Исаево Ленинградской области они «обнаружены при захоронениях по обряду трупосожжений» (Там же. С. 106); в трех случаях, когда в кладах их сопровождали монеты, последние относились к середине X в. и началу XI в.[217] Несмотря на отнесение их к «предметам скандинавского импорта» (Там же), в самой Скандинавии их точных аналогий нет, хотя и стиль, и семантика изображения уходят корнями именно туда (Kivikoski, 1951).

Вряд ли возможно говорить об их скандинавском производстве хотя бы потому, что во время их бытования (как правило, конец X в. и начало XI в.) там уже господствовал новый стиль — «маммен», проявившийся впервые уже на руническом камне Харальда Синезубого, эмблема которого в основном еще выполнена в стиле еллинг (Викинги… 1996. С. 83).

Нетрудно также заметить, что медальоны с «дракончиками» в основном обнаружены в рядовых сельских захоронениях «племенного» облика, расположенных либо вокруг крупных дружинных центров (Гнёздово), либо в регионах, откуда при Владимире Святом могло начаться «последнее» концентрическое наступление на земли части северян, радимичей, вятичей (Средний Псел и Сейм, окраины Стародубского ополья, Смоленское Поднепровье, Ярославское Поволжье). Кроме того, это были, очевидно, внутренние (например, русско-радимичское) и внешние (со Степью — Гочево, с финскими племенами и Волжской Болгарией — «владимирские» курганы) пограничья. Примечательна «пограничность», а иногда и совпадение некоторых этих регионов с пунктами и временем наибольшего распространения «камерного» обряда захоронения. Зародившись в Центральной Швеции (Свеаланде) еще в вендельскую эпоху (В.Я. Петрухин, Ю.Э. Жарнов), в Дании этот обряд, попавший сюда, вероятно, в период временного владычества шведов в Хедебю, переживает свой новый расцвет с середины X в. под влиянием как социальных сдвигов (появление hirdmen, см.: Лебедев, 1985. С. 81), так и (причем именно здесь: в первую очередь, среди стран Скандинавии) распространения христианства. Учитывая, что район наибольшей и ранней в Дании концентрации подобных захоронений (Южная Ютландия с Хедебю) был в 934 г. (Гуревич, 1966. С. 117; Лебедев, 19856. С. 80) захвачен Генрихом Птицеловом (Гуревич, 1966. С. 117), его потенциальные «носители» также надолго могли оставаться не у дел, влиться в дружины Горма (Лебедев, 1988. С. 86) и Харальда, отправиться на Русь.

В качестве осторожной гипотезы можно выдвинуть предположение, что стандартные украшения со скандинавской семантикой восходят к опознавательным знакам королевской дружины Харальда или ее непосредственного предводителя[218], ибо сам конунг имел хотя и схожую, но иную эмблему — лев, перевитый змеей (Викинги… 1986. С. 83). Впрочем, наводит на размышления факт преимущественного их происхождения из «северских», в основном женских, погребальных комплексов Юго-Восточного региона в целом (трофеи — дары женам либо свидетельство присутствия скандинавов в военно-политической верхушке Юго-Востока). В пользу последнего вроде бы свидетельствуют такие археологические факты, как синкретичный (славяно-салтово-скандинавский) характер крупных торгово-административных центров Юго-Востока типа Супруг. Также, наверное, об этом говорят и специфические кремации в наземных или чуть заглубленных «камерах» как в центре (на Оке и Дону) (Бессарабова, 1973), так и на предполагаемых окраинах (Кветунь, Палужье, Сумарокове (Енуков, 1990. С. 111, 113, 161; Шинаков, 19956) гипотетического северянско-вятичско-радимичского протогосударства, причем в обоих случаях с «дружинным», одновременно генетически-салтовским признаком — поясным набором, а также скандинавские, салтовские и синкретичные артефакты на городищах роменско-боршевской культуры (Горналь, Каменное, Титчиха, Гочево и др.).

Не углубляясь в психологию элитных коллективов, тем более в чуждом окружении, отметим хорошо известное по синхростадиальным этнографическим параллелям наличие для них общего тотема, символа, эмблемы[219]. Дракон, «мировой змей», волк — кто бы ни был изображен на неясных по семантике бляшках, был ничем не хуже других «геральдике — тотемических» фигур. Их подобия имеются и на синкретичных по происхождению и иконографии изображениях оковки турьего рога из «Черной могилы». Вполне допустимо помещение такой же эмблемы на стяге именно этого отряда датских hirdmenn’oB на службе Владимира, по аналогии с вороном на знамени ярла Сигурда в сражении при Клонтавре.

Если эта эмблема могла быть символом корпоративного единства коллектива, то внутреннюю дифференциацию (по доблести, опыту, количеству подвигов), по восточноевропейской моде, могли отражать наборные болгаро-аланские пояса (Плетнева, 1989. С. 280; Моця, 1993. С. 82; Шинаков, 1995а. С. 127–128), возможно связанные также с хазарским (Петрухин, 1995а) или венгерским (Laslo, 1955) воинскими ритуалами.

Составляя «добрую, смысленую, храбрую» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25) часть варяжских наемников Владимира, к тому же, вероятно, не полностью, в отличие от «вольных дружин», независимых в своих действиях, они были поставлены в ключевых пунктах «государственного освоения», «окняжения» племенных земель. Геральдические символы этих дружинников могли каким-то образом перейти на украшения их жен или наложниц, далее вызвали «престижные» подражания, потеряв первоначальную смысловую нагрузку (мировой змей Ермунгард), и т. д. Объяснимо и попадание подобных медальонов обратно в Скандинавию. Конечно, здесь много неясного, но иного объяснения непонятной схожести разделенных сотнями километров находок в разноплеменных курганах (тем более с «неместной», но устойчивой символикой) подыскать трудно. В этом контексте, возможно, не являются случайностью схожесть конструкций укреплений стана[220] — «дружинного лагеря» Левенка под Стародубом и крепости Харальда Фюркат (Шинаков, 1995а. С. 158. Табл. LV) и потерянного в бою под стенами Любожичей — Монастырища датского парадного меча. Несколько по-новому в этой связи может выглядеть и летописное сообщение о религиозных преследованиях варягов-христиан, помещенное под 983 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 26 об.): именно в датской